Памятник на месте расстрела евреев, г. п. Плещеницы, Логойский район, Минская область

«В Беларуси три столицы – Минск, Бобруйск и Плещеницы» - гласит старая белорусская поговорка. Плещеницы – городской поселок, расположенный в Логойском районе Минской области, который славился партизанским движением.  Именно в г.п. Плещеницы раньше была крупная еврейская община.  

В 1939 году в посёлке Плещеницы проживали 827 евреев — 22,5 % жителей. 

Плещеницы были захвачены немецкими войсками 27 июня 1941 года. Оккупация продлилась 3 года. Сразу же после оккупации, немцы, реализуя нацистскую программу уничтожения евреев, организовали в местечке гетто.

Евреи должны были жить обособленно, в гетто, носить на груди и на спине желтые опознавательные знаки. Ходить по тротуару евреям запрещалось. С евреями запрещалось разговаривать, здороваться и отвечать на их приветствия. Все тяжелые работы евреи должны были выполнять без оплаты. Под гетто немцы отвели пятьдесят домов и загнали в них около тысячи человек.

28 сентября 1941 года в Плещеницах были расстреляны около 500 евреев. 15 октября 1941 года, десятки полицейских пригнали из деревень много порожних телег. Нескольким еврейским семьям удалось убежать, но к вечеру гетто уже полностью оцепили. На следующий день полицаи обошли все дома в гетто и выгнали всех в поле. В поле нескольких ремесленников и стариков, отобрали, и вернули обратно. Оставшихся обреченных людей завезли в лес, под Борисов, и расстреляли.

21 октября 1941 года, оставшиеся 75 евреев были вывезены на хутор, в районе озера Палик, и сожжены в сарае. Последняя «акция» прошла в ноябре 1941 года, когда всех, ещё оставшихся в живых ремесленников, убили около местного пожарного депо.

Воспоминания Давида Кугеля, выжившего узника Плещеницкого гетто:

К нашему местечку Плещеницы немцы подошли 27 июня 1941 года. При первых выстрелах мы, старики, ушли в рощу в пяти километрах от местечка и вернулись, когда кончился бой. Местечко было наполовину сожжено, но мой домишко уцелел. Мы с женой тихонько пробрались к себе, плотно закрыли наружную дверь и завесили окна. Издали еще доносились выстрелы. 

В первые же дни было убито несколько человек, которые при советской власти занимали ответственные должности. Через несколько дней мы узнали, что в местечке Зембин, евреев заставили вырыть большую яму. Когда она была готова, всех евреев Зембина выгнали на базар якобы для регистрации, погнали к яме и там расстреляли. Некоторые из брошенных в яму еще дышали. Детей вообще не расстреливали, а бросали в яму живыми. Когда яму засыпали, земля еще долго поднималась и колыхалась над недобитыми людьми. Так рассказывали те, кого заставили засыпать яму. Только десяти евреям удалось бежать. Один из них через две недели пришел к нам.

Расправа повторилась и в местечке Логойск, а потом еще в нескольких местах. Особенно много перебили евреев в городе Борисове, Смолевичи и Городке. В это время нас уже переселили в гетто. Под гетто отвели пятьдесят домов и расселили в них около тысячи человек. Мы понимали, что этим переездом дело не ограничится и нам предстоит испить до дна горькую чашу.

Однажды, видим, собираются десятки полицейских. Из деревень нагнали массу порожних телег. К вечеру гетто оцепили, бежать было невозможно.

Утром полицейские обошли все еврейские дома и выгнали всех в поле. Тех, кто шёл медленно, подгоняли нагайкой. В поле отобрали несколько ремесленников и стариков, и вернули их обратно. В эту группу попали и мы с женой, а всю нашу остальную семью, из восьми человек, посадили на телеги и увезли. Мы не смогли даже попрощаться, обнять их в последний раз. С тех пор мы никогда и ничего о них не слышали.

Вернувшись домой, жена металась по пустым комнатам, точно думая найти кого-то из своих детей. Она стала рвать на себе волосы, упала без чувств. 

Прошло недели три. Я возвращался домой с работы с четырьмя евреями. Возле местечка нас предупредили: “Немедленно бегите в лес, гестапо забирает оставшихся евреев”. Я хотел бежать домой, чтобы спасти жену или погибнуть вместе с ней. Спутники меня не пустили и увлекли за собой в лес. Немцы стреляли в нас, но не попали. Я не мог поспеть за молодыми, сел на опушке и просидел под холодным дождем до темноты. Ночью я пробрался к себе. Я надеялся, что жена спряталась где-нибудь возле дома и ждет меня. Но я никого не нашел, и хата была заперта на чужой замок. Надеяться было не на что. Я залез под стог сена, чтобы согреться и обдумать, что делать дальше. Оставаться до утра, чтобы попасть к немцам в лапы, я не хотел. Я хотел жить, чтобы видеть своими глазами, как будет отомщена кровь невинных. Я решил отправиться в Долгиново. Четыре дня пробирался я к Долгинову. Шел лесом и полями, ночуя в стогах сена у крестьян, которые кормили меня и плакали над моей и своей судьбой.

В Долгинове я встретился с родственником. Мы залились слезами. У него было свое горе. Дней за пять, до моего прихода, у них побывал карательный отряд. Фашисты расстреляли пять молодых рабочих, возвращавшихся домой. Один из них был зятем моего родственника. 

В Долгинове я провел зиму. 

После праздника “Пурим” прошел слух, что и здесь скоро будут массовые убийства. Мы начали готовить себе тайники, чтобы не попасть в лапы убийц. Незадолго до пасхи приехали машины с гестаповцами. Они тут же, на улице, стали расстреливать евреев. Мы спрятались на чердаке и через щели в крыше видели всё это. 

На другой день фашисты собрали всех полицейских из окрестных деревень, и целый день рыскали по домам, сараям и чердакам. Скрывавшихся забрасывали гранатами. Всех тех, кто попал в их руки, раздевали догола, избивали и гнали на расстрел. Тех, кто не мог быстро идти, расстреливали на месте. Кровь мучеников брызгала на стены домов. За городом расстреливали в больших количествах и убитых оставляли непогребенными. Несколько сот человек загнали в сарай, облили керосином и сожгли заживо. В Долгинове было три тысячи евреев. За два черных дня истребили тысячу восемьсот человек, тысяча двести спаслись. Мы были в их числе.

На третий день убийцы уехали, сказав, что оставшихся не тронут, пусть только придут в полицию на регистрацию. Явились почти все. Через несколько дней их переселили в гетто. Гетто огородили проволокой и дощатым забором. Однажды от нас потребовали, чтобы мы вступили в военный обоз возчиками. Люди попрятались. Когда мой родственник лез на чердак, его заметили и прострелили ему ногу. На следующий день возобновились убийства. За два дня убили еще восемьсот человек. Около четырехсот человек немцы так и не нашли.

Мы, вдесятером,спрятались на чердак. Бандиты взломали крышу, несколько раз побывали на чердаке, но нас не нашли. Таким образом, я вторично остался жив.

Ночью около двухсот человек выломали ограду и ушли в леса Белоруссии. Там мы встретились с нашими друзьями и братьями-партизанами. Они тепло приняли нас, молодых записали в свои отряды, а стариков, больных и детей укрывали и кормили. 

Лето и осень мы прожили с партизанами в лесу. Когда начались холода, самых слабых из нас, по приказу командира, провели через линию фронта и доставили на нашу дорогую Родину. 

Так мы спаслись. И обо всем пережитом я, семидесятилетний старик Шмуэль-Довид Кугель, правдиво свидетельствую перед миром.

Сразу после войны, в 1946 −1947 годах, в Западном переулке, на месте расстрела возле пожарной части, был установлен памятник из оштукатуренного кирпича. Надпись сделана вручную. Символический памятник жертвам геноцида евреев в Плещеницах установлен на мемориальном кладбище в Холоне.