Мемориальный комплекс «Борок», г. Глубокое, Глубокский район, Витебская область

В скором времени после того, как в начале июля 1941 года Глубокое было занято немецкими войсками, на северной окраине города в местечке Березвечье был создан лагерь для советских военнопленных. Вероятно, в летние месяцы 41-го он функционировал в качестве пересыльного лагеря, а позднее был превращён в лагерь для содержания рядового состава РККА – шталаг № 351. Для лагерей, где во время войны находились советские солдаты, было характерно весьма жестокое отношение к узникам. Скудное питание, побои, издевательства были повсеместной реальностью. Однако в Березвечье к ним добавился тот факт, что для размещения военнопленных в осенне-зимний период 1941 – 1942 годов не были построены бараки. Как свидетельствовали советские воины, выжившие в этих невыносимых условиях, для того, чтобы согреться, наши солдаты были вынуждены копать полуземлянки, набившись в которые можно было хоть как-то сохранить тепло в теле. Тем не менее, эта мера не могла спасти всех – именно на осень и зиму первого года войны припадает наибольшее число жертв Березвечского концлагеря.

С апреля 1942 года лагерь меняет специализацию и становится филиалом Молодечненского лагеря военнопленных (шталага № 342) – местом, куда свозили советских воинов-инвалидов. Их привозили сюда не только из Молодечно, но также и из многих иных лагерей Беларуси и Прибалтики. С конца 1943 года в Березвечский концлагерь прибывают и итальянские военнослужащие, отказавшиеся продолжать войну на стороне гитлеровской Германии. Многие из них разделили судьбу наших солдат.

3 июля 1944 года Глубокое было освобождено советскими войсками. Однако не имеется ни одного свидетельства об освобождении каких-либо заключённых. К моменту освобождения города концентрационный лагерь очевидно уже был ликвидирован, а остававшиеся здесь военнопленные – расстреляны либо уведены с отступающими немецкими войсками.

В марте 1945 года, специальная государственная комиссия, исследуя место захоронения жертв Березвечского лагеря военнопленных, установила, что на участке, где ныне располагается мемориальный комплекс «Борок», находится 56 могил. Могилы похожи одна на одну: каждая размером 5х12 метров, 2,5 метра в глубину, заполненные в несколько рядов телами солдат. Всего же, как установило следствие, в этом месте покоится около 27000 советских и порядка 200 итальянских военнопленных.

Из воспоминаний Владимира Кабайкина о Березвечском лагере военнопленных:

«Я был узником концлагеря в Березвечье с июня 1942 года по март 1943 года. До этого находился в лагере Саласпилс. Однажды там появились слухи, что инвалидов и раненых будут отправлять в инвалидный лагерь, где имеется подсобное хозяйство, а значит и лучшее питание. Услышав об этом, даже здоровые притворялись инвалидами, лишь бы только вырваться из того пекла. А у меня не было правой руки.

Когда нас привезли в Березвечье, то оказалось, что и здесь такие же условия для уничтожения пленных голодной смертью. Лагерь находился на территории бывшего монастыря. Во дворе размещались строения монастыря с кельями, школы для монахов и конюшни. Последняя была поделена на три помещения, оборудованные двухъярусными нарами. Пленные спали на голых нарах. Под голову вместо подушки клали солдатские котелки.

Преимущество этого лагеря была в том, что тут действовала баня с обработкой одежды от насекомых. Понятно, что это не была баня в полном смысле слова, но мы могли немного ополоснуться, а главное, избавится от вшей. И это уже было хорошо.

В отличие от Саласпилса, здесь давали 100 грамм хлеба утром с чаем и в обед с супом. Суп варили из неочищенной картошки. О жирной пище, понятно, никто даже мечтать не мог. К чаю ещё давали ложку повидла. Это и была суточная норма еды, так как на ужин не давали ничего. Такой паёк, разумеется, был рассчитан на вымирание людей. И люди умирали.

Примерно один раз в месяц лагерь пополнялся новыми военнопленными-инвалидами. В день их поступления нам приказывали лечь на нарах на бок вытянув ноги, прижавшись друг к другу. Зная, что освободившееся место отводится новым заключённым, некоторые из нас старались согнуть ноги в коленях, чтобы хоть немного «сэкономить место». Но бдительные надсмотрщики били за это палками по ногам.

Было так тесно, что, если кто-то вставал ночью, на своё место лечь уже не мог, не разбудив соседа. Тесно было спать только две-три ночи, затем становилось более свободно. В конце месяца люди спали маленькими группами, так как остальные умирали.

С мёртвыми не церемонились ни надсмотрщики, ни сами пленные, доведённые голодом до отчаянья. Некоторые из пленных клали рядом с собой спать ослабших, чтобы затем снять их одежду и обменять её на еду. На свободное место искали новую жертву.

Умерших раздевали, переносили в подвал, а из подвала вывозили в ящиках на двуколке в общую яму в лесу. Трупы, как дрова, складывали в ящик, затем один из грузчиков подгонял коня и тот без возчика вёз «дрова» к месту назначения. Оказывается, конь и без человека может выполнять однотипную работу. Этот лагерь проглатывал приблизительно одну тысячу человек в месяц.

Здесь в лагере в декабре 1942 года умер мой друг Вася Труфанов. Перед смертью он отыскал меня, хотел, чтобы я пережил плен и сообщил его родителям о судьбе сына.

В лагере был строгий режим: переходить из помещения в помещение строго запрещалось. У выхода из помещения был пост охраны. За порядком в лагере смотрел обер-полицай, которого называли Митька. Он был из Западной Украины. Он кричал на пленных громким голосом: «Смотрите мне, если не будет порядка, я вас высеку». Тех, кто не подчинялся, он безжалостно избивал до полусмерти. Бил и тех, кто не успевал сделать три шага в сторону, чтобы уступить ему дорогу, и тех, кто попадался ему во дворе пищеблока. Избивал нас и надсмотрщик – немецкий унтер-офицер.

В центре двора напротив конюшни, где я жил, выстраивалась рабочая команда для разбирательства того, как кто провёл день. Сначала унтер кричал на пленных, затем вызывал кого-то из них, «виновных» бил кулаком в лицо, затем требовал лечь на землю, а другому заключённому приказывал бить палкой. Если «наказывающий» ослаблял удар, он заставлял его ложиться на землю и начинал избивать самостоятельно, проговаривая: «Так нужно бить!». Избитого до полусмерти заставлял подняться и бежать. Если заключенный бежал медленно, унтер забегал вперёд и бил кулаком в лицо.

Случалось, что пленных расстреливали и за траву, которую мы ели. На территории лагеря травы, понятно не было, а вот за колючей проволокой она росла. Сначала её рвали с разрешения охранника. Однажды заключённый полез за травой без разрешения, и охранник застрелил его. На следующий день, когда унтер-надзиратель объявил, что во всех желающих поесть травы будут стрелять, я не выдержал и крикнул «Ну и стреляй, нам всё равно умирать!». Он тут же схватил пистолет и стал им размахивать, но не найдя виновного опустил оружие в кобуру. Моя жизнь была спасена.

Я также ел траву. Узнал, как по-немецки будет «трава» и обратился к охраннику, передав ему свою пилотку. Тот набил её травой и вернул мне. Часть травы я раздал друзьям, остальную ел сам. Неделю я питался травой, но потом понял, что никакой пользы от неё нет.

В конце лета охрана лагеря решила провести канализационную трубу из досок с территории лагеря к озеру, на берегу которого и находился лагерь. Пленные-инвалиды решили через эту трубу, пока она чистая, совершить побег. Но охранники ждали заключённых у выхода и всех перестреляли. Трупы были брошены на колючую проволоку. Их было шесть человек, и они хорошо знали, чем это может закончиться – но всё равно решились на этот отчаянный шаг.

В конце лета я почувствовал слабость в мышцах и заметил уплотнение на животе. Знающие люди сказали, что это от недоедания. Я принял решение, чего бы это мне не стоило, больше время проводить на дворе пищеблока, выглядывая добычу через окно разрушенного подвала. Добычей были выброшенные очистки картофеля, крошки хлеба, капустные листья. Находясь у пищеблока, я часто попадал на глаза полицаям, за что они имели полное право меня избивать. И били, но кости не ломали, и продолжал добывать себе еду.

В феврале 1943 года разнеслись слухи о том, что готовится отправка в другой лагерь. В марте нас вывели из лагеря, отвезли на железнодорожную станцию, посадили в товарные вагоны и повезли. Сколько ехали, не помню. Привезли нас в Каунас, где отсортировали инвалидов и отправили в другой лагерь».

Источник: Памяць. Гіст.-дакум. хроніка Глыбоцкага р-на / Беларус. Энцыкл.: Б.І. Сачанка (гал. рэд.) і інш.; Маст. А.М. Хількевіч. – Мн.: БелЭн, 1995. – 454 с.: іл.